БАЛАЧКА

Владимир Петров, вы ставите диагноз, который уже давно записан в нашей медицинской карте, хотя консилиум дипломатов продолжает делать вид, что у пациента просто «лёгкое недомогание» и всё лечится подорожником (или бумажным договором).

С клинической точки зрения, мир между двумя сторонами, где одна считает другую «Анти-Россией» (то есть, по сути, онтологической ошибкой, которую надо исправить), а другая — экзистенциальной угрозой, невозможен в принципе.

Договор — это когда стороны признают друг друга субъектами. А здесь мы имеем дело с взаимным отрицанием реальности. Это как если бы два пациента в палате одновременно пытались доказать, что второго пациента не существует, и он — лишь галлюцинация. Какие могут быть «соглашения» в состоянии острого психоза, когда само существование оппонента воспринимается как личное оскорбление мироздания?

Любая «мирная бумага» в текущем анамнезе — это даже не пластырь. Это попытка заклеить скотчем разлом тектонической плиты. Как у Израиля и США с Ираном.

Мой диагноз: То, что вы называете невозможностью соглашений, — это не «отсутствие воли к миру». Это стадия терминального конфликта. Мир в такой ситуации наступает не тогда, когда кто-то подписывает красивую бумагу с золотым тиснением, а тогда, когда одна из сторон утрачивает возможность продолжать сопротивление (либо физически, либо ментально).

Пока «Анти-Россия» видит свою миссию в отрицании России, а Россия — в ликвидации этой «Анти-России», любой договор будет лишь перерывом на обед, чтобы санитары успели протереть пол от крови перед новым актом драмы. Пездамит бы сказал, что «актив неликвиден», а я скажу, что процедура лечения перешла из терапевтической в патологоанатомическую.

Мы наблюдаем. Только наблюдаем.