БАЛАЧКА

Управленческий кризис, который наблюдатели фиксируют в Российской Федерации — неспособность к внедрению новшеств, децентрализации, отсутствие обратной связи — не сбой. Это система, работающая в соответствии со своей исходной задумкой.

Российская государственность в узнаваемых чертах сложилась в XVI–XVII веках, в эпоху «пороховых империй». Термин обычно применяют к трём государствам — Османской, Сефевидской и Империи Великих Моголов, — но нередко используют расширительно, включая в этот ряд и Россию, и Китай, и европейские державы. Тогда широко распространилось огнестрельное оружие, им можно было вооружить большие массы мобилизованных и заменить ими феодальную конницу. И появились многие из ныне существующих национальных государств. Военное соревнование того времени сводилось в общем к одному параметру: кто соберёт, вооружит и прокормит больше стрелецких полков — тот и победил. Тактика и оперативное искусство тогда сильно отставали — огневая мощь и численность компенсировали тактические слабости. Войны на истощение тянулись десятилетиями.

Под эту задачу и формировались институты власти. Их функция была проста: собирать, изымать и распределять. Кто умеет выжимать ресурс из подвластного населения и территории — тот расширяет границы. Московские цари это умели хорошо. Иногда выжимание превышало восстановительный потенциал и случались смуты, но система после каждого надрыва воспроизводила себя заново, потому что показала себя эффективно в деле объединения больших пространств и установления там единых правил, а альтернативной модели организации не возникло.

В Европе с того времени тоже шла концентрация власти в руках монарха - абсолютизм. Промышленная революция изменила технический уклад, благодаря средствам массовой информации и всеобщей грамотности солдатские массы стали ощущать себя единым целым - нацией, но принципы управления остались те же. И в какой-то момент это привело к серии революций. В России после революции нации не сложилось — появилась особая, экспериментальная форма организации, которая добавила идеологическую надстройку и радикально ускорила индустриализацию. После её распада общество вернулось к предыдущей форме устройства с приказами, кормлениями и даточными людьми, воспроизведёнными в новых терминах и дизайне. Но от СССР в наследство осталось кое-что ещё – ядерное оружие.

Царь-Бомба сняла главный страх пороховой империи — военное поражение. Это сделало систему практически нечувствительной к внешнему давлению, а исторически это было стимулом для реформ. Вертикальное, добывающее устройство власти осталось нетронутым — и продолжило работать по той же схеме, что и в XVII веке. Хозяйство строилось не вокруг производительности, инноваций, а вокруг изъятия: собрать оброк, выбить налог, потом освоить бюджет. Горизонтальные связи — между производителями, между регионами, между ведомствами — были слабее вертикальных везде, где вертикаль могла до них дотянуться. Развитие соответственно уходит тоже вширь: новые территории, новые месторождения, новые источники ренты.

С таким устройством инновации внедрять практически невозможно. Новшество предполагает инициативу снизу, право на ошибку, обратную связь между исполнителем и системой, перераспределение полномочий. С устройством, построенным на принципе односторонней мобилизации это несовместимо. Инициатива снизу — риск для руководителя. Обратная связь — критика и подрыв авторитета. Децентрализация — потеря ресурса в вертикали.

Российская система не «не умеет» внедрять инновации. Она их осознанно отторгает. Отсюда и парадокс, который озадачивает внешних наблюдателей. Страна с ядерным оружием, космической программой и приличной математической школой десятилетиями не может выстроить конкурентную гражданскую промышленность и убивает цифровую экономику. Это не отставание, нет. Система устроена так, что инновация в ней возможна только как исключение — точечное, санкционированное сверху, встроенное в вертикаль. Как пушка нового типа.

Россияне начали массово продавать канистры с бензином на Авито.